Так, Хьюз считал, что возражение США против высоких репараций «беспринципно и корыстно», поскольку США, сохраняя нейтралитет, получили на ранних этапах войны большую прибыль, пока Британская империя проливала кровь и тратила деньги. В итоге, без немецких денег Великобритания проиграет предстоящую конкуренцию с США за мировое экономическое превосходство. В имевшихся обстоятельствах решение Ллойд Джорджа современные исследователи находили более успешным, чем могло показаться на первый взгляд. Убедив Вильсона включить в расчёт пенсии, он увеличил долю Британии (за счёт Франции и Бельгии); не упоминая фиксированную сумму, он сумел сохранить на своей стороне общественное мнение империи. Он также подстраховался и тем, что в частном разговоре призвал британских социалистов громче выступать против репараций, формируя общественный протест против слишком жёсткого обращения с новой Германией. Франция и отложенный расчёт Министр финансов Франции Луи-Люсьен Клотц — про которого саркастичный Клемансо говорил, что тот был «единственным евреем, которого я знал, который ничего не понимал в финансах», — вызывал презрение у многих участников переговоров о мире с Германией. Они отмечали узость взглядов французского чиновника, который настаивал на том, что в голодающую Германию не следует поставлять продовольствие. Формально именно Клотц отвечал за финансовую сторону договора; при этом решения принимал сам Клемансо, а Клотц был его верным и исполнительным подчинённым. В частном порядке Клемансо признавал, что Франция никогда не получит того, на что надеется, — и даже вёл неформальные переговоры об «умеренных» репарациях. Но, как и Ллойд Джордж, Клемансо был обязан беспокоиться об общественном мнении, а большинство французов видели ситуацию просто: Германия вторглась в Бельгию, боевые действия велись на бельгийской и французской земле — Германия должна заплатить. Традиционный подход, согласно которому за войну всегда платит проигравший, также был силён: Франция выплачивала контрибуцию в 1815 году и делала это снова после 1871 года; теперь пришёл черед немцев. Франция и Бельгия с самого начала настаивали, что требования о компенсации прямого ущерба от боевых действий должны иметь приоритет при любом распределении будущих репараций. Разрушения в Бельгии были масштабными. Индустриальный север Франции также значительно пострадал: немецкие войска отправили в Германию всё ценное оборудование и уничтожили большую часть оставшегося. Даже отступающие в 1918 году части нашли время, чтобы взорвать и затопить важнейшие угольные шахты Франции, располагавшиеся в регионе, — а судя по захваченным документам, складывалось впечатление, что они намеревались нанести максимальный урон французской промышленности, чтобы избавиться от конкурента для германских фабрик и заводов. Теперь уже Клемансо планировал ослабить германскую промышленность, надеясь тем самым стимулировать французскую. Франция и Бельгия также надеялись включить в окончательный «счёт» и военные расходы. Позиция Бельгии была сильнее, поскольку Вильсон уже не раз давал понять, что он готов принять в расчёт весь ущерб от вторжения войск Германской империи в августе 1914 года. Французская позиция была явно слабее, и Клемансо, не желая противодействовать американским делегатам, в поддержке которых он нуждался в вопросах безопасности Франции, решил не настаивать на включении в репарации масштабных французских военных расходов. Он осознавал, хотя и не говорил об этом публично, что существует предел того, сколько Германия сможет заплатить. Клотц же прямо признал это в своём заявлении Комиссии по иностранным делам при Французской палате депутатов: включение военных расходов привело бы к выставлению такого счёта, на оплату которого нельзя было рассчитывать даже в самых смелых мечтах. Был и ещё один фактор: французские делегаты быстро поняли, что Великобритания потратила на войну больше, чем Франция, — поэтому включение военных расходов увеличит британскую долю в будущих репарациях. Французские представители незаметно изменили свой политический курс, утверждая, что должны быть включены только прямые убытки — разрушенные города и деревни, затопленные шахты и уничтоженные железнодорожные линии (подавляющее большинство которых находилось на французской территории). Подобная методика расчёта давала бы Франции около 70 % от всех немецких платежей, а Великобритании — 20 %; остальное приходилось на Бельгию, Италию и Сербию. В ходе интенсивных переговоров британцы настаивали на получении 30 %, оставляя французам только 50 (оставшиеся 20 % распределялись бы между остальными державами). Потребовалось много времени — переговоры длились до 1920 года — чтобы получить окончательное соглашение, по которому Великобритании причиталось 28 %, а Франции — 52 %. Кроме того, французские делегаты вскоре снизили и сумму общих требований к Германии до 8 млрд фунтов (40 млрд долларов), что составило чуть более четверти от того, что они требовали ранее. Столь значительные уступки не устроили Канлиффа, представлявшего Великобританию, — он не хотел говорить ни о какой сумме менее 9,4 млрд фунтов стерлингов (47 млрд долларов). Именно это разногласие стало причиной отсутствия точной цифры в итоговом тексте договора; и оно никак не вписывалось в ярко нарисованную Кейнсом картину переговоров, где «мстительная Франция намеревалась уничтожить Германию». Отсутствие конкретной суммы, как записал один из американских экспертов в своем дневнике, «избавит Великобританию и Францию от их проблем с обнародованием небольшой цифры, которую они должны были получить от репараций, — потому что оба премьер-министра считают, что их правительства будут свергнуты, если факты станут известны общественности». Незамедлительно Германия была обязана заплатить только 20 миллиардов марок «в золоте и товарах»; к тому времени, как специальная комиссия установила в 1921 году окончательный итог — 132 миллиарда марок (примерно 6,5 миллиарда фунтов стерлингов или 34 миллиарда долларов) — негативные эмоции в отношении Германии, особенно среди британской публики, уже заметно улеглись. Статья 231: Ответственность за развязывание войны Немецкая делегация, которая прибыла в Версаль в мае, активно протестовала против решения союзников не объявлять окончательных цифр: Специальная комиссия по репарациям, однако, должна была учитывать платёжеспособность Германии; кроме того, категории ущерба, за которые надлежало выплатить репарации, были строго ограничены; часть таких категорий (например, пенсии) в принципе не могли быть рассчитаны точно заранее — что, однако, не делало их «вечными». Началом раздела о репарациях в Версальском договоре стали две статьи — 231 и 232 — которым в дальнейшем предстояло стать как объектом особой ненависти среди значительной части населения Германии, так и поводом для дискуссий среди бывших союзников. Статья 231 прямо возлагала на Германию и её союзников ответственность за весь ущерб, причинённый войной; статья 232 ограничивала данный ущерб — в связи с тем, что ресурсы Германии фактически являлись ограниченными. Статья 231 об «ответственности за развязывание войны» была введена в мирный договор после долгих дебатов и многочисленных изменений: это было сделано в первую очередь для того, чтобы убедить англичан и французов в том, что юридическая ответственность Германии за развязывание Великой войны была чётко установлена. Непосредственным автором текста стал молодой адвокат Джон Фостер Даллес: сам он полагал, что, установив ответственность, он одновременно успешно её ограничил; в целом он считал весь договор справедливым. Европейские союзники были довольны его формулировкой — в частности, её поддержал Ллойд Джордж. Никто из участников составления Версальского мирного договора в ходе многочисленных дискуссий даже не предположил, какие последствия будет иметь включение в текст этих двух небольших абзацев. Тупик в марте К 14 марта, когда Вильсон вернулся из США в Париж, ни вопрос о возмещении ущерба, ни статус Рейнланда не были урегулированы. Президент провёл короткую личную встречу с Ллойдом Джорджем, который предположил, что военные гарантии и занимавшая его в тот момент идея тоннеля под Ла-Маншем смогут удовлетворить французских представителей. На встрече было решено заверить Францию о немедленном вступлении Великобритании и США в войну в случае нового нападения Германии — взамен от неё ожидался отказ от планов по созданию отдельного государства на Рейне. Вильсон считал, что Клемансо можно и следует «вразумить» (), доказав премьеру, что концепция безопасности, основанная на военно-территориальном превосходстве, морально устарела. В тот же день Клемансо присоединился к встрече Вильсона и Ллойд Джорджа в отеле «Крильон» и вновь заговорил о «страданиях Франции». Затем Клемансо, впервые услышав о военных гарантиях, которые он ранее полагал невозможными, выразил одобрение самой идее «прототипа НАТО», но попросил время подумать. В течение двух дней он и его ближайшие советники — включая Пишона и Тардьё — размышляли над новым предложением; они не нашли времени проконсультироваться ни с кабинетом министров Франции, ни с её президентом Пуанкаре. Тардье полагал «преступным» просто отвергнуть британо-американское предложение, но всё же считал его недостаточным: в официальном ответе от 18 марта он потребовал дополнительных гарантий, включавших в себя оккупацию Рейнской области и мостов через Рейн войсками союзников в течение как минимум пяти лет и удаление немецких войск из пятидесятимильной зоны на восточном берегу реки. Вильсон был сильно раздражён новыми требованиями: он сравнил переговоры с французскими делегатами с обращением со сжатым резиновым мячиком, который «вновь становится круглым», стоит тебе только «пошевелить пальцем». Раздражение президента разделил даже весьма спокойный Бальфур — полагавший, что дееспособная («сильная») Лига Наций, «к которой многие относились с плохо скрываемой насмешкой», обеспечивала бы большую безопасность Франции, нежели «манипуляции с границей на Рейне».


wikipedia

Он также полагал, что действия французского правительства выглядят как позиция «второсортной державы, в ужасе дрожащей перед лицом своего великого восточного соседа» и надеющейся только на «переменчивые» дипломатические союзы. В течение следующего месяца англо-американские представители и их французские коллеги обменялись кипами нот и меморандумов. Буквально каждый день Клемансо и его коллеги выступали с новыми предложениями: среди прочего, они предлагали расширить демилитаризованную зону на восточном берегу Рейна, создать инспекционную комиссию с широкими полномочиями и даже дать Франции право оккупировать Рейнскую землю, если Германия нарушит любое из положений мирного договора (от разоружения до репарационных выплат). И они вновь потребовали себе Саар — регион, где юго-западный край Рейнской области переходит в Эльзас-Лотарингию. Этот живописный земледельческий район к началу XX века стал основным районом добычи угля — что сделало его крайне ценным «призом». Некоторое «неудобство» для Франции заключалось в том, что почти все жителей Саара говорили по-немецки; и французские делегаты попробовали обратиться к «историческим» аргументам: они вспомнили, что город Саарлуис был построен Людовиком XIV, что регион хоть и недолго, но относился к Франции в период Великой Французской революции, и так далее. Французская позиция становилась заметно сильнее при переходе от «исторических» к «репарационным» аргументам: поскольку все участники Парижской конференции были согласны с тем, что германская армия при отступлении намеренно уничтожила французские угольные месторождения — и британские, и американские эксперты в частном порядке выступали за передачу Франции контроля над саарской угольной промышленностью. Клемансо же хотел простой аннексии территории региона. Фонтенбло К концу марта Ллойд Джордж начал выражать серьёзную обеспокоенность тем, как продвигается составление условий мира с Германией. Французские требования на западе и польские условия на востоке не поддерживались в Великобритании, общественное мнение которой склонялось скорее в пользу быстрого и достаточно умеренного мира. Британские военные и финансовые эксперты предупреждали премьер-министра о масштабных расходах на содержание крупных и рассредоточенных военных сил, которые продолжала нести корона. Его также беспокоили и трудовые волнения на Британских островах, и предреволюционная ситуация в Европе в целом — а 21 марта пришло известие о революции в Венгрии, где было начато строительство государства по советской модели. Уже на следующий день Ллойд Джордж и несколько его ближайших советников — в том числе Керр, Хэнки и фельдмаршал Генри Вильсон — взяли паузу в переговорах, чтобы провести выходные в отеле «Hotel de France et d’Angleterre», располагавшемся в популярном у отдыхающих парижском пригороде Фонтенбло. Британская компания посетила дворец и парк; после чего Ллойд Джордж вызвал свою команду в гостиную и предложил разыграть «спектакль», в котором каждому из присутствующих отводилась роль союзника или противника Британии — по современным данным, никто не играл только за США. Генри Вильсону достались сразу две роли. Сначала он повернул свою военную фуражку назад, чтобы сыграть немецкого офицера, который в случае жёстких условий мира «обратился бы к России и со временем помог бы восстановить закон и порядок в ней — а затем и заключил бы с ней союз». Затем он перевоплотился во француженку, мечтавшую о мести за «потери столь многих из мужей и сыновей». Ллойд Джордж, взявший с собой в поездку книгу Чарльза Уэбстера об истории Венского конгресса, внимательно посмотрел «спектакль»; по его окончании он высказал своё мнение, главная мысль которого заключалась в том, что мирные условия не должны разрушить Германию. И к утру понедельника Керр напечатал окончательный вариант документа, ставшего известным как «Документ из Фонтенбло», который Ллойд Джордж лично представил своим коллегам по Совету четырёх. Текст содержал призыв к заключению пусть умеренного, но долгосрочного мира: Ссылаясь в том числе и на опыт установления мира после Наполеоновских войн, основную опасность британский премьер видел на востоке Европы: Конкретные предложения Ллойд Джорджа заключались в предоставлении Польше выхода к морю так, чтобы как можно меньше немецкоязычных граждан оказалось в новой стране; Рейнланд должен быть демилитаризован, но остаться при этом частью Германии, которой в любой момент грозило новое восстание спартакистов. Ллойд Джордж был менее категоричен в вопросе о Сааре: возможно, Франция могла бы получить границы 1814 года или просто завладеть угольными шахтами региона. Разумеется, Германия должна была отказаться от всех своих колоний и выплатить репарации. Вильсон одобрил почти все пункты меморандума; французские делегаты пришли в ярость. После серии саркастических замечаний Клемансо добавил, что считает «явной иллюзией» () саму идею того, что Германию можно умиротворить, предложив ей умеренные условия мира. Британские представители, однако, остались полны решимости проводить свою линию: в мирное время вспомнились как старое соперничество между Великобританией и Францией, так и «потенциал дружбы» с Германией, чьи 70 миллионов граждан представляли собой перспективный потенциальный рынок сбыта для британских товаров. Перспективы использовать сильную Германию, расположенную в центре Европы, для борьбы с большевизмом также не остались незамеченными. В итоге, в краткосрочной перспективе меморандум из Фонтенбло достиг немногого. Было похоже, в частности, что Клемансо только ужесточил свою позицию в отношении Германии: он стал указывать на то, что и Британия, и США отделены от Германии морем, — и требовал свой «эквивалент на суше». Клемансо подозревал, что «миролюбие» британских властей было связано с тем, что германский флот уже был обезврежен. Он повторял тезис о том, что «немцы — нация рабов, которые понимают только силовые аргументы». А 31 марта Клемансо позволил Фошу представить Совету четырёх «страстный» доклад о необходимости буферного государства на Рейне; Ллойд Джордж и Вильсон вежливо выслушали маршала, но не придали его словам значения. На членах Совета, особенно Вильсоне, начало сказываться напряжение практически непрерывных заседаний, плохой погоды и столь же плохих новостей: в Венгрии коммунистическое правительство продолжало контролировать ситуацию; начало казаться, что в России большевики могут победить в Гражданской войне; в Данциге немецкие власти отказывались пропустить в город польские войска. 28 марта Клемансо вновь поднял вопрос о Сааре: не получив удовлетворения своих требований, он обвинил президента США в «прогерманской» позиции и стал угрожать своей отставкой. В явном раздражении Клемансо покинул зал заседаний, «Salle de l’Horloge»; позже он сказал Анри Мордаку, что не ожидал столь стойкой оппозиции своим требованиям. Ллойд Джордж и Орландо, которые «с ужасом» наблюдали за произошедшим, попытались сгладить ситуацию на встрече во второй половине дня — переведя всю ситуацию в шутку. В частности, когда Тардьё в очередной раз начал рассказывать о древних связях между Сааром и Францией, Орландо указал ему, что Италия — исходя из таких рассуждений — может претендовать на все земли бывшей Римской империи, что было бы неловко для «моего хорошего друга» Ллойд Джорджа. Все рассмеялись, кроме Клемансо. В итоге, Ллойд Джордж предложил компромисс: автономный Саар, угольными шахтами которого будут владеть французские предприниматели, — было решено, что эксперты изучат такую возможность. Клемансо извинился и начал говорить о тёплых отношениях между Францией и США; Вильсон в ответ сделал изящный комплимент о «величии Франции». Наедине со своими близкими оба выражались друг о друге не столь любезно. «Мирная конференция в кризисе» В преддверии апреля в Париже пошёл снег. И хотя содержание заседаний Совета четырёх держалось в строжайшей тайне, по городу начали ходить слухи о сложностях между делегатами: «Лига Наций мертва, а мирная конференция провалена», — передавал в те дни корреспондент газеты «The New York Times». «Я никогда не видела [Вильсона] таким раздражённым и наполненным таким гневом», — писала секретарь миссис Вильсон. 3 апреля Вильсон слёг с сильной простудой, и его место в Совете занял полковник Хауз (что вызвало «восторг» Клемансо). Находясь в кровати, президент США попросил Грейсона договориться о том, чтобы пароход «Джордж Вашингтон», на котором он прибыл в Европу, находился в порту Бреста и был готов к отплытию: на следующий день новость о такой просьбе ожидаемо «просочилась», и угроза отъезда американского лидера вызвала сенсацию в прессе; «New York Times» вышла с заголовком «Мирная конференция в кризисе». Публично Клемансо называл действия Вильсона блефом, но в частных беседах французские представители выражали крайнюю обеспокоенность. Нападки на Вильсона во французской прессе ненадолго прекратились: цензоры сводили комментарии к минимуму, а парижская газета «Le Temps», хорошо известная своими тесными связями с французскими официальными кругами, напечатала статью о том, что Франция не намерена аннексировать какую-либо территорию, населённую немцами, — полностью принимая границы 1871 года, плюс Эльзас и Лотарингию. Увидев такую позицию в прессе, французские депутаты и сенаторы начали призывать Клемансо твёрже придерживаться «законных требований» Франции; Фош начал кампанию в прессе с требованием оккупации Рейнской области, одновременно называя самого Клемансо «опасностью для Франции». Действия маршала вызвали тревогу в стране, которая ещё помнила военные перевороты XIX века (см. Термидор и установление Второй империи), и известные политики, журналисты и военные стали предупреждать Пуанкаре о том, что страна приближается к катастрофе. От президента стали требовать лично вмешаться в ход переговоров, сменив «неуступчивого» Клемансо. Узнав об этом, Клемансо сам пришёл в Елисейский дворец и «устроил сцену», обвинив президента в нелояльности и лжи, а также предложив свою отставку.


Хотя в конце разговора политики и пожали друг другу руки, в своём дневнике Пуанкаре оставил запись: «Короче говоря, этот разговор показал мне, что Клемансо… жесток, тщеславен, заносчив… ужасно поверхностен, глух — как физически, так и интеллектуально — неспособен рассуждать и мыслить здраво, неспособен следить за ходом дискуссии». В конце марта — начале апреля только Ллойд Джордж продолжал заявлять об успехах конференции и скором подписании мира. Демилитаризация и оккупация 8 апреля погода в Париже стала весенней, и Вильсон встал на ноги. Вопрос о статусе Саара был окончательно урегулирован через пять дней: эксперты пришли к компромиссу, согласно которому Франция получила право собственности только на шахты, а Лига Наций брала на себя управление регионом — как и в случае с Данцигом, это позволило формально не нарушать вильсоновские пункты. Через пятнадцать лет предполагалось провести плебисцит, в рамках которого жители могли бы выбрать между тремя вариантами: независимостью, вхождением в состав Франции и присоединением к Германии (в январе 1935 года референдум состоялся, и 90 % проголосовавших выступили за воссоединение с Третьим Рейхом: национал-социалистическая пропаганда не упустила возможности использовать результаты голосования, чтобы напомнить о «позоре Версаля»). 12 апреля Вильсон отправил Клемансо сообщение о том, что тому придётся ограничиться демилитаризацией Рейнской области — вместо её оккупации войсками Антанты. Через два дня Клемансо позвонил Хаузу, сообщив полковнику, что готов принять американскую позицию, но думает, что Фош с ней не согласится. В качестве альтернативы он предложил, чтобы США согласились на временную оккупацию Францией трёх зон вокруг плацдармов у ключевых мостов через Рейн: французские войска эвакуируются из первой зоны на севере (плацдарм вокруг Кёльна) через пять лет; из второй зоны в центре (вокруг Кобленца) — через десять лет; из третьей зоны на юге (вокруг Майнца) — через пятнадцать лет. В ожидании ответа экзема на руках 78-летнего Клемансо заметно усилилась; он стал жаловаться на головокружение. Когда вечером 15 апреля Хауз сообщил ему, что Вильсон согласен на временную оккупацию, симптомы прошли: «Я больше не волнуюсь», — сказал Клемансо Мордаку. Французский лидер также пообещал Хаузу ответную любезность: все атаки французской прессы на Вильсона немедленно прекратятся. На следующий день даже те газеты, что обычно были откровенно враждебны к американскому президенту, были полны похвалы в адрес Соединённых Штатов и их лидера. Однако теперь уже Ллойд Джордж был раздражён всеми теми событиями, которые произошли во время его пребывания в Лондоне: «Провокационные инциденты, — писал он многие годы спустя, — являются неизбежным следствием любой оккупации территории иностранными войсками. Раздражающее воздействие… оккупации немецких городов войсками, в том числе „цветными“ частями, имело непосредственное отношение к жестокой вспышке патриотических настроений в Германии, которая нашла своё выражение в нацизме». В то же время, 22 апреля 1919 года он согласился с временной оккупацией. 25 апреля Клемансо выслушал яростную критику Фоша и других членов своего кабинета министров; Пуанкаре, ко всеобщему удивлению, просто попросил разъяснений по ряду деталей. По итогам заседания кабинет единогласно одобрил сделку, а 4 мая так же единогласно утвердил мирные условия в целом. Фош назвал Клемансо преступником. До конца своих дней сам Клемансо полагал, что дал Франции лучшую сделку из возможных: он действительно взял от своих партнёров значительно больше, чем они изначально были готовы ему дать. При этом он не разорвал союз ни с Великобританией, ни с Соединёнными Штатами; и он же связал окончание оккупации с выполнением Германией других положений договора. Трудность, однако, заключалась в принуждении германских властей к выполнению достигнутых договорённостей: как скоро обнаружили преемники Клемансо, в том числе и Пуанкаре, Франция мало что могла сделать без британской и американской поддержки. В 1920-х годах такой поддержки у неё уже не было (см. Рурский конфликт). Подписание Утверждение итогового текста В воскресенье, 4 мая 1919 года, Совет четырёх, после ряда небольших правок, передал в печать итоговый текст «Германского договора», который состоял из 440 статей, объединённых в 15 разделов; после этого Ллойд Джордж отправился на пикник в Фонтенбло, а остальные разъехались отдыхать. Через два дня было созвано одно из редких пленарных заседаний Парижской мирной конференции — для итогового голосования по условиям мира, которые союзники предлагали Германии. Поскольку текст не был ещё распечатан, делегатам пришлось выслушать Тардьё, который прочитал обширное резюме на французском языке; многие англоязычные слушатели успели заснуть. Генри Вильсон предположил, что подобное утверждение договора — «не читая его» — стало беспрецедентным в истории. Но даже при таком подходе у многих делегатов возникли возражения: португальские представители жаловались, что их страна не получит никаких репараций; их китайские коллеги не были согласны с решением «Шаньдунского вопроса»; итальянский делегат отметил, что его коллегам, возможно, есть, что добавить к пунктам, которые были приняты Советом в их отсутствие (см. Италия покидает конференцию); маршал Фош в очередной раз призвал сделать Рейн границей между Германией и Францией. Клемансо попытался одёрнуть Фоша, а Вильсон выразил своё удовлетворение от проделанной «величайшей» работы. Германская делегация В то время, как в Париже проходило утверждение итогового текста, в Версале, в «холодном и мрачном» отеле «Des Reservoirs», немецкие делегаты — около 180 экспертов, дипломатов, секретарей и журналистов во главе с графом Ульрихом Брокдорф-Ранцау — ждали, когда к ним обратятся представители Антанты. Ещё 28 апреля они выехали из Берлина в «возбуждённом и почти ненормальном настроении», убеждённые в том, что к ним отнесутся как к партнёрам; однако приём во Франции оправдал их самые худшие опасения. В частности, французские власти специально замедлили ход их поезда, когда он проходил через районы, опустошённые войной. По прибытии их погрузили в автобусы и отправили в Версаль под конвоем; их багаж был буквально выброшен во дворе отеля; вокруг гостиницы был возведён забор — «для безопасности немцев». Руководители делегации полагали, что принцип самоопределения народов будет применён и к ним — в частности, что немецкоязычной Австрии будет разрешено присоединиться к новой Германии (см. Аншлюс); они также полагали, что в Эльзасе и Лотарингии пройдут референдумы. В отсутствие официальных контактов, слухи — а также неформальные беседы в Берлине с полковником Артуром Конгером (Arthur Conger) и секретные встречи с профессором Эмилем Хагуенином (Émile Haguenin) — способствовали созданию подобного впечатления. Министерство иностранных дел Германии тем временем изучало союзническую прессу в поисках разногласий между странами-победительницами. Не имея серьёзных военных аргументов, германские власти попытались смягчить условия мира, ссылаясь на «призрак скорой революции» и «большевизм» — документы, рассекреченные к началу XXI века, свидетельствуют, что на самом деле правительство Германии не воспринимало эту угрозу всерьёз. Кроме того, ещё в ноябре 1918 года правительство создало специальное агентство, которое активно работало всю зиму, успев выпустить более 50 томов подробных исследований, карт и меморандумов — в том числе по Рейнланду, Саару и Польше, — которыми предполагалось «вооружить» немецких делегатов на переговорах в Париже. В Версаль были доставлены ящики, наполненные материалами для переговоров с Антантой, которых так и не случилось: среди них был и доклад «Начал ли немецкий генеральный штаб войну?», в котором рассматривались политические и военные события, предшествовавшие 1914 году, и подробные данные о британских нарушениях военного и международного права во время Англо-бурской войны. Делегаты продолжили трудиться над текстами и в самом Версале. Французская пресса регулярно сообщала «дикие» новости из Версаля: согласно им, немцы поглощали огромное количество апельсинов и требовали себе много сахара. За забором отеля толпа парижан ждала возможности увидеть «врага»: иногда люди выкрикивали издевательства и свистели, но в основном вели себя скорее дружелюбно. Делегаты ездили на автомобильные экскурсии по городу и гуляли в местном парке Трианон. Первая встреча Спустя неделю ожидания пришёл вызов на первую встречу, в отель «Trianon Palace», где 7 мая союзники предполагали передать немецким делегатам условия мира; после этого германской делегации давалось две недели, чтобы представить свои комментарии в письменном виде. Немецкая делегация так и не решила, как вести себя на первой встрече; во время передачи условий у Брокдорфа-Ранцау в кармане было сразу два текста обращения к лидерам Антанты: одно очень короткое и дипломатичное, а второе — длинное и «дерзкое». 7 мая комната отеля была переполнена: как сообщал немецкий журналист, «из представителей земных рас отсутствовали только индейцы и австралийские аборигены». Когда Брокдорф-Ранцау вошёл в зал, собравшиеся после недолгого колебания всё же встали со своих мест — как было принято до войны. Брокдорф-Ранцау и Клемансо поприветствовали друг друга поклоном. Клемансо же и открыл заседание, сообщив, что страны Антанты подготовили условия мира, о котором их просили немецкие власти; когда он спросил, не хочет ли кто-нибудь выступить, Брокдорф-Ранцау поднял руку. Граф, чей предок многими считался биологическим отцом Людовика XIV, выбрал «длинную» речь. Хотя в его выступлении много говорилось и о примирении, неумелость переводчиков и резкий, хриплый голос самого Брокдорф-Ранцау произвели на слушателей ужасающее впечатление. Клемансо покраснел от гнева; Ллойд Джордж сломал нож для бумаги, который крутил в руках; Вильсон позднее сказал, что это была «самая бестактная речь», которую он когда-либо слышал. Только те, кто был рядом с графом, заметили, что когда он, покидая отель, остановился, чтобы закурить, его губы дрожали.


Реакция на текст За ночь немецкие делегаты успели перевести переданный им текст договора и переслать его в Берлин; прочитав его, некоторые из делегатов напились. Брокдорф-Ранцау с презрением сказал, что весь текст сводится к простой формуле: «Германия отказывается от всех претензий на своё существование» (). Когда новости достигли германской столицы, реакция здесь была аналогичной: иллюзорные надежды на «справедливый мир Вильсона», обещавшего «мир без победы», сохранявшиеся несмотря на просачивавшиеся в прессу сведения об обсуждавшихся в Париже условиях договора, развеялись. Хотя германское правительство и сомневалось в том, что это имеет смысл, Брокдорф-Ранцау выразил официальный протест по поводу 231-й статьи — из «чувства чести» он упорно продолжал свои атаки на пункт об ответственности Германии за развязывание войны, снова и снова возвращаясь к этому вопросу в своих развёрнутых нотах и меморандумах. Реакции со стороны представителей Антанты не последовало — союзники опасались начинать переговоры с германскими представителями, поскольку это могло как выявить, так и обострить имевшиеся внутри Антанты противоречия. 29 мая немецкая делегация составила развёрнутый комментарий к договору, пункт за пунктом разбирая его условия; ряд американских и британских экспертов счёл немецкий вариант значительно более «последовательным», чем союзнический; с развёрнутой критикой уже принятого текста выступил и Ян Смэтс. 1 июня в нескольких городах на Рейне, включая Висбаден, появились плакаты с призывами к провозглашению независимости, напечатанные местными сепаратистами при поддержке французских военных. Попытки сепаратистов захватить правительственные учреждения, однако, закончились неудачей (см. Рейнская республика). Брокдорф-Ранцау немедленно направил решительный протест Клемансо, а на следующий день Вильсон и Ллойд Джордж показали французскому лидеру донесения, которые они получили от своих генералов в Рейнской области, — в них описывались «французские интриги». Ллойд Джордж даже начал рассуждать о том, что в свете произошедшего Антанте придётся «переосмыслить» концепцию пятнадцатилетней оккупации Рейнской области. Кроме того, 1 июня Ллойд Джордж, знавший об изменении настроений британской публики в пользу «умеренного» мира, созвал вместе британскую делегацию и лондонских министров. После долгого обсуждения встреча завершилась единогласным голосованием за то, чтобы уполномочить премьер-министра попросить Совет четырёх внести изменения в условия: в частности, в пункты о границах Германии с Польшей, о репарациях и об оккупации Рейнской области. Кроме того, было решено, что Германии следовало пообещать скорое вступление в Лигу Наций. На следующий день Ллойд Джордж заявил Совету, что его коллеги не позволят ему подписать договор в его нынешнем виде; Вильсон и Клемансо были в ужасе от перспективы переделывать работу, которая отняла столько сил — они пришли к выводу, что у Ллойд Джорджа просто сдали нервы. В результате двухнедельных острых дискуссий в текст были внесены некоторые правки, направленные на то, чтобы минимизировать ожидавшиеся «трения» между оккупационными силами, немецкой администрацией и гражданским населением (см. «рейнландские бастарды»). Касательно вступления Германии в Лигу союзники просто заверили немецкое правительство, что они подумают об этом, если «Германия будет вести себя должным образом». Ллойд Джордж начал сомневаться и в положениях о репарациях — ещё недавно энергично противившийся указанию в договоре фиксированной суммы, он вернулся к обсуждению этого варианта; американские эксперты даже предложили указать сумму в 120 миллиардов золотых марок — и успели составить соответствующую записку немцам. В итоге, однако, положения о репарациях остались без изменений. В Германии 16 июня германской делегации сообщили, что у неё есть три дня для принятия договора (впоследствии срок был продлён до 23 июня): в ту же ночь Брокдорф-Ранцау и его основные советники выехали в Веймар. Когда машины с немецкими представителями ехали к железнодорожной станции, одна из секретарей делегации получила тяжёлое увечье от камня, брошенного из толпы, стоявшей вдоль дороги. Агенты союзников в Берлине сообщали, что, весьма вероятно, правительство Германии отклонит договор: немецкое общественное мнение было категорически против подписания, хотя и было неясно, готово ли оно к новой войне. Брокдорф-Ранцау, полагавший, что Антанта не решится на вторжение вглубь Германии, и все члены делегации выступали за отказ от подписания. Клемансо заговорил на Совете о военных мерах на случай отказа: его без колебаний поддержали Вильсон и Ллойд Джордж; 20 мая Фош как верховный главнокомандующий всеми войсками Антанты отдал приказ о подготовке масштабного прорыва 42 дивизий в центральную Германию, а британский флот начал готовиться к возобновлению морской блокады. За два дня до крайнего срока офицеры интернированного немецкого флота затопили свои дредноуты и эсминцы в Скапа-Флоу. При попытке британских моряков их остановить десять (по другим данным — девять) немецких матросов погибли. В Германии политическая ситуация напоминала хаос: коалиционное правительство разделилось в своём отношении к договору. Региональная ситуация была похожей: в то время как политические лидеры западной части бывшей империи (вдоль маршрута потенциального вторжения Антанты) были за мир любой ценой, их коллеги из Восточной и Центральной Германии были против условий договора. Среди германских военных начали распространяться «безумные» планы, включая создание на востоке страны нового государства, которое стало бы «крепостью» против союзников; обсуждалась возможность военного переворота (см. Капповский путч). Среди немногих политиков в Берлине, открыто выступавших за подписание, был Маттиас Эрцбергер. 22 июня кабинет министров Германии подал в отставку; в тот же день Брокдорф-Ранцау покинул пост главы немецкой делегации и заявил, что вообще уходит из политики. Президенту Фридриху Эберту удалось сформировать новое правительство, и после ещё одной продолжительной дискуссии Веймарское учредительное собрание проголосовало за подписание договора — с оговоркой, что Германия не признаёт статьи о выдаче военных преступников и об ответственности за развязывание войны. Ответ из Парижа пришёл быстро: «Правительство Германии должно принять или отказаться… от подписания договора в течение установленного периода времени». Немецкие власти попросили Париж о продлении срока, поскольку многие депутаты успели разойтись, полагая решение принятым; утром 23 июня из Парижа пришло известие, что срок не будет продлён. В итоге правительство «капитулировало»: ему удалось получить от Учредительного собрания резолюцию с одобрением всех условий. В Париже тем временем ждали окончательного ответа. Около 16:30 секретарь ворвался в зал заседаний Совета, чтобы сообщить, что ответ Германии готов. В 17:40 в зал доставили короткую записку, вокруг которой столпились присутствовавшие государственные деятели — пока французский офицер переводил с немецкого. Ллойд Джордж «расплылся в улыбке», Вильсон улыбнулся, а Клемансо отдал приказ Фошу остановить военные приготовления. Церемония подписания Церемония подписания была назначена на 28 июня — годовщину убийства эрцгерцога Фердинанда в Сараеве; местом проведения был выбран «Зеркальный зал» (Зеркальная галерея) в Версальском дворце, где в 1871 году было провозглашено создание Германской империи. Не оставляя ничего на волю случая, Клемансо лично взял на себя ответственность за организацию события, забавляя окружающих скандальными историями о французских королях; Клемансо приказал принести в залы величественную мебель и развесить старинные гобелены, чтобы добавить великолепия всему мероприятию — крупные французские чиновники принялись обыскивать музеи и антикварные магазины Парижа в поисках предметов, способных удовлетворить Клемансо. Многие из дипломатов также отправились в антикварные магазины, чтобы выбрать себе что-либо в качестве личной печатки; согласно дипломатической традиции того времени, подпись должна была заверяться оттиском печати. Австралийца Хьюза с трудом удалось отговорить от выбора изображения «Геракла, убивающего дракона», и он использовал кнопку от австралийской военной формы. Ллойд Джордж подумал, что сможет использовать в качестве печати монету в один золотой фунт: когда Клемансо попросил после церемонии оставить монету ему, Ллойд Джордж ответил, что она у него последняя — остальные «перебрались в Америку». Каждой из пяти крупнейших держав-победительниц в зале было выделено по шестьдесят мест; в итоге в помещении оказались и посторонние люди; ходили слухи о продаже мест на церемонии. В зале нашлось место и нескольким рядовым солдатам, получившим увечья в годы войны. 25 июня пришло сообщение, что на церемонию от Германии будут направлены чиновники самого низкого ранга — германскому правительству якобы было трудно найти министра, который был бы готов поставить свою подпись под Версальским миром. Только 27 июня стало известно, что в Париж согласились поехать новый министр иностранных дел Герман Мюллер и министр транспорта Йоханнес Белл: они прибыли в три часа утра. По Парижу поползли слухи о бомбе, которую якобы привезли с собой немцы, чтобы взорвать себя вместе с лидерами Антанты. Утром 28 июня, за несколько часов до церемонии, Франция подписала отдельные договоры с Британией и США — о взаимных гарантиях в случае нового нападения Германии; полковник Хауз, правда, обоснованно сомневался, что подобный договор будет ратифицирован американским Сенатом. После этого участники конференции отправились в Версаль на автомобилях и грузовиках. На протяжении мили — от ворот и до самого дворца — была выстроена французская кавалерия в парадной форме. Церемония стала первым в истории подписанием крупного международного договора, который был снят на киноплёнку. Несколько ключевых персон Парижской мирной конференции отсутствовали в зале: Фош отправился в свою штаб-квартиру в Рейнской области; китайская делегация также не явилась.


В три часа дня помощники призвали к тишине, и Клемансо приказал «привести немцев»; в зал вошли два «мертвенно бледных» немецких делегата, одетых в официальные костюмы. Дрожащими руками они поставили свои подписи; вокруг Версаля раздался салют. Помимо основного Версальского договора были подписаны ещё два документа: протокол об управлении Рейнской областью и договор с Польшей («Малый Версальский договор»). Хауз счёл всю церемонию похожей на древнеримский триумф — когда побеждённых тянули за колесницей, на которой восседал их завоеватель. Многие присутствовавшие стали брать автографы у делегатов; немецкие представители сидели в одиночестве, пока боливийцы, а затем и двое канадцев не попросили автограф и у них. Через 45 минут церемония завершилась, и германских представителей отвезли в отель; немцы настояли на том, чтобы уехать в Веймар в ту же ночь. Когда главные лидеры Антанты после церемонии вышли на террасу, вокруг них собралась огромная толпа. Той же ночью Вильсон уехал на поезде в Гавр, откуда отбыл в США. Клемансо пришёл проводить его и, по словам одного из репортёров, сказал в несвойственном ему эмоциональном порыве, что «чувствует, как теряет одного из лучших друзей». В отеле «Majestic» английские представители получили праздничный ужин с бесплатным шампанским. Париж заполнился поющими и танцующими людьми, отмечавшими окончание войны; парижане развезли по городу захваченные немецкие орудия, выставленные в годы войны властями на бульварах — городской администрации потребовалось много сил и времени, чтобы найти их и вернуть на место. Ратификация Версальский договор вступил в силу 10 января 1920 года — после его ратификации парламентом Германии, а также Великобританией, Францией, Италией и Японией. Конгресс США отказался ратифицировать документ в связи с наличием в нём отсылок к Лиге Наций, и 21 августа 1921 года США заключили с Германией отдельный договор, практически идентичный Версальскому. Итоговые условия договора Территории Согласно итоговым условиям Версальского мирного договора, Германия возвращала Франции Эльзас-Лотарингию (в границах 1870 года) со всеми мостами через Рейн, передавала Бельгии округа Эйпен-Мальмеди («Восточные кантоны»), а также так называемую нейтральную и прусскую части Морене. К новообразованной Польше отходили Позен (Познань), части Померании (Поморья) и ряд других территорий Западной Пруссии; Данциг (Гданьск) и его округ был объявлен «вольным городом» Лиги Наций. Он включался в польскую таможенную систему. Польша получала контроль над железнодорожными и речными путями Данцигского коридора. Регион Мемельланд (Мемельская область) был передан под управление держав-победительниц (в феврале 1923 года был присоединён к Литве). К Чехословакии отошёл небольшой участок территории Верхней Силезии — Глучинская область. Вопрос о государственной принадлежности Шлезвига, южной части Восточной Пруссии и всей Верхней Силезии предстояло решить на плебисцитах. Земли на правом берегу Одера, Нижняя Силезия, большая часть Верхней Силезии и другие территории остались под управлением Веймарской республики. Регион Саар на 15 лет переходил под управление Лиги Наций — после чего в нём предполагалось также провести плебисцит; угольные шахты Саарского бассейна переходили в собственность Франции. Германия признавала и обязывалась строго соблюдать независимость Австрии, а также признавала полную независимость Польши и Чехословакии. Вся германская часть левобережья Рейна и полоса правого берега шириной 50 км подлежали демилитаризации — здесь была создана Рейнская демилитаризованная зона. В качестве гарантии соблюдения Германией условий демилитаризации на период от 5 до 15 лет оккупировались районы вокруг мостов через Рейн. Территориальные и людские потери бывшей Германской империи По сравнению с Германской империей, Веймарская республика потеряла десять процентов населения и тринадцать процентов территории; она продолжила оставаться крупнейшей страной в Европе к западу от Советского Союза. Отделение Восточной Пруссии от остальной Германии было связано с рядом трудностей, но такое разделение не было чем-то новым для Пруссии, которая на протяжении большей части своей истории включала в себя эксклавы. Правовые условия По Версальскому договору на Германию была возложена вся ответственность за ущерб, нанесённый в ходе боевых действий — а бывший император Вильгельм II обвинялся в преступлении против международной морали и в военных преступлениях. Согласно статье 116-й Германия признавала «независимость всех территорий, входивших в состав бывшей Российской империи к 1 августа 1914 года», а также аннулировала Брестский мирный договор — наравне со всеми другими соглашениями, заключёнными ею с большевистским правительством; Бухарестский договор также аннулировался. Статья 116 мирного договора признавала за Россией право получения от Германии соответствующей части репараций. Статья 117 ставила под сомнение легитимность большевистского правительства в России и обязывала Германию признать все договоры и соглашения союзных держав с государствами, которые «образовались или образуются на всей или на части территорий бывшей Российской империи». Германия оставляла свои войска в прибалтийских республиках и в Литве впредь до особого распоряжения союзников. Германия отказывалась от своих прав и преимуществ в Китае, Сиаме, Либерии, Марокко, Египте и соглашалась на протекторат Франции над Марокко и Великобритании над Египтом. Германия должна была признать договоры, которые будут заключены с Турцией и Болгарией. Военные ограничения Всеобщая воинская повинность в Германии отменялась. Армия, состоявшая из добровольцев, не должна была превышать 100 тысяч человек, в том числе не более 4 тысяч офицеров. Генеральный штаб и военная академия распускались и не подлежали восстановлению. Срок найма унтер-офицеров и солдат определялся в 12 лет, вновь набираемых офицеров — 25 лет. Все укрепления Германии уничтожались, за исключением располагавшихся на юге и востоке страны. Военный флот был сведён к 6 броненосцам, 6 лёгким крейсерам, 12 контрминоносцам и 12 миноносцам. Иметь подводный флот Германии запрещалось. Остальные германские военные суда подлежали передаче союзникам или уничтожению. Германии запрещалось иметь военную и морскую авиацию, а также дирижабли. Запрещалось иметь бронетехнику (за исключением небольшого количества бронированных автомобилей для нужд полиции). При этом Германия освобождалась от оккупации. Производство оружия по строго контролируемой номенклатуре могло осуществляться лишь под контролем союзников. Для наблюдения за выполнением военных условий договора создавались три международные контрольные комиссии. Экономические условия. Репарации Германия обязывалась возмещать в форме репараций убытки, понесённые правительствами и отдельными гражданами стран Антанты в результате военных действий: определение размеров репараций возлагалось на особую репарационную комиссию, которая должна была определить к 1 мая 1921 года сумму контрибуции, которую Германия обязана была покрыть в течение 30 лет. До 1 мая 1921 года Германия обязывалась выплатить союзникам 20 миллиардов марок золотом, товарами, судами и ценными бумагами. В обмен за потопленные суда Германия должна была предоставить все свои торговые суда водоизмещением свыше тонн, половину судов свыше 1 тысячи тонн, одну четверть рыболовных судов и одну пятую часть всего своего речного флота и в течение пяти лет строить для союзников торговые суда по 200 тысяч тонн в год. В течение 10 лет Германия обязывалась поставлять Франции до 140 миллионов тонн угля, Бельгии — 80 миллионов, Италии — 77 миллионов. Германия должна была передать союзным державам половину всего запаса красящих веществ и химических продуктов и одну четвёртую часть будущего производства до 1925 года. Экономическими статьями Версальского договора предусматривалось снятие всех ограничений на ввоз товаров из стран-победительниц, свободный пролёт самолётов над территорией Германии; реки Эльба, Одер, Неман и Дунай объявлялись свободными для судоходства в пределах Германии, как и Кильский канал. Речное судоходство на территории Германии ставилось под контроль международных комиссий. Соблюдение договора В 1924 году британский член контрольной комиссии по контролю за соблюдением Германией военных условий опубликовал статью, в которой жаловался, что немецкие военные систематически препятствовали её работе — и что нарушения положений договора о разоружении являлись массовыми. Власти Германии объявили статью клеветнической и подняли волну протестов — лишь после прихода к власти национал-социалистов немецкие генералы признали, что статья была совершенно правдива. Масштабы нарушений договора, который не привёл к «духовной демобилизации», неясны по сей день. Однако известно, что гражданские воздухоплавательные клубы внезапно стали очень популярными после 1919 года — а после того, как Гитлер стал канцлером, его правительство смогло почти сразу воссоздать немецкие военно-воздушные силы. Начиная с того же года прусские полицейские силы стали обретать всё более военный облик как в своей организации, так и в подготовке своих членов. Хотя фрайкор, возникший в 1918 году, и был распущен, его члены массово и «с изобретательностью» создавали бригады по трудоустройству, велосипедные агентства, цирки, детективные бюро. Версальский договор ограничил число офицеров в армии до , но в нём ничего не говорилось о сержантском составе — в итоге, в немецкой армии оказалось сержантов и капралов. Германские заводы, недавно производившие танки, были переименованы в «тракторные», а их лаборатории занялись исследованиями в области чрезвычайно тяжёлых тракторов (см. PzKpfw I). По всей Европе — в особенности, в Нидерландах и в Швеции — компании с немецкими собственниками работали над созданием новых танков и подводных лодок. Советский Союз считался самым безопасным местом для подобной работы, поскольку был максимально удалён от наблюдателей контрольной комиссии.


Се́рвий Сульпи́ций Га́льба (; родился 23 или 24 декабря 6, 5 или 3 года до н. э., окрестности Таррацины, Римская империя — убит 15 января 69 года н. э., Рим, Римская империя) — римский император с 8 июня 68 по 15 января 69 года. Сервий Сульпиций происходил из знатного и богатого патрицианского рода. Он стал последним римским императором, принадлежавшим к старой республиканской аристократии. При Юлиях-Клавдиях он сделал карьеру военного и политика. При Тиберии Гальба был легатом-пропретором Аквитании (31—32 годы) и консулом (в 33 году), при Калигуле — легатом Верхней Германии (39—41 годы), при Клавдии участвовал в завоевании Британии (43 год) и управлял провинцией Африка в ранге проконсула (45—47 годы). После этого он долгое время был на покое, пока в 60 или 61 году император Нерон не назначил его наместником Тарраконской Испании. В 68 году Гай Юлий Виндекс поднял мятеж в Лугдунской Галлии и предложил Гальбе союз и императорскую власть. Сервий Сульпиций после некоторых колебаний согласился. Виндекс вскоре погиб, но несколько других наместников тоже восстали против Нерона. В конце концов сенат официально признал Гальбу императором, а Нерону пришлось покончить с собой. Спустя несколько месяцев Сервий Сульпиций вступил в Рим, но к этому времени он уже начал становиться непопулярным в глазах населения столицы, преторианской гвардии и солдат провинциальных армий. Причиной тому стали репрессии против отдельных видных сановников и военачальников, недовольство солдат скупостью императора, общее ослабление позиций центральной власти. В Нижней Германии поднял мятеж наместник Авл Вителлий, поддержанный рядом западных провинций. Наконец, бездетный Гальба выбрал неудачного кандидата на усыновление — , молодого человека, обладавшего только знатностью, но не влиянием. Один из его приближённых, Марк Сальвий Отон, организовал мятеж преторианцев и захватил власть. Сервий Сульпиций был убит на Римском форуме после всего семи месяцев правления. Источники Одним из первых источников, рассказывавших о недолгом правлении Гальбы, стала «История» сенатора Марка Клувия Руфа, от которой в большей или меньшей степени зависят все последующие античные тексты на эту тему. «История» не сохранилась, но следы её использования исследователи видят в одноимённом произведении Тацита, в написанных Плутархом жизнеописаниях Гальбы и Отона, а также у Светония, включившего в свою «Жизнь двенадцати цезарей» биографии Гальбы, Отона и Вителлия. Эти писатели необязательно имели дело с текстом Клувия напрямую: могло быть промежуточное звено в виде работ Фабия Рустика, Випстана Мессалы или Плиния Старшего. Самый ранний из сохранившихся источников — биография Гальбы, написанная Плутархом. Этот греческий писатель приезжал в Рим вскоре после бурных событий 69 года и мог тесно общаться с очевидцами; предположительно для его работы устные рассказы свидетелей оказались даже более важны, чем письменные источники. Тацит и Светоний Плутарха не читали, так что обилие параллельных мест исследователи объясняют тем, что у всех троих была общая источниковая база. Публий Корнелий Тацит посвятил первое из своих больших произведений, «Историю» (она была написана предположительно к 109 году), периоду с 69 по 96 годы. При этом события гражданской войны он описал наиболее подробно: на эти события приходится существенная часть его труда, три книги из двенадцати. Последние книги его же «Анналов» рассказывали о событиях 68 года, но были утрачены. Тацит использовал широкий круг латинских источников — в том числе и сенатские акты, которые были недоступны Плутарху и Светонию. Написанная последним биография Сервия Сульпиция является единственным из сохранившихся источников, который рассказывает о жизни Гальбы до прихода к власти. При этом ценность сообщений Светония умаляется отсутствием хронологического порядка и чрезмерным вниманием ко всевозможным слухам и сплетням. «История» Клувия Руфа использовалась ещё одним римским историком — Дионом Кассием. Но от той части его труда, которая рассказывала о Гальбе, осталась только эпитома, составленная Иоанном Ксифилином. Кроме того, краткие сообщения о Сервии Сульпиции есть в «Бревиарии римской истории» Евтропия, в «Истории против язычников» Павла Орозия, в сочинении Секста Аврелия Виктора «О цезарях». Биография Происхождение Сервий Сульпиций принадлежал к знатному патрицианскому роду Сульпициев, предположительно, происходившему из Камерина. Первый Сульпиций (из упоминающихся в источниках) был консулом в 500 году до н. э., а в дальнейшем представители этого рода регулярно занимали высшие римские должности. Сульпиции Гальбы были потомками Сульпициев Саверрионов. О происхождении когномена «Гальба» (Galba), появившегося в III веке до н. э., нет точной информации. Светоний перечисляет четыре версии, связанные с похожими по звучанию словами: Одни думают, что… родоначальник после долгой и тщетной осады какого-то испанского города поджёг его, наконец, факелами, обмазанными гальбаном; другие — что при затяжной болезни он постоянно носил гальбей, то есть лекарство, завёрнутое в шерсть; третьи — что он был очень толст, что по-галльски называется «гальба»; или, наоборот, что он был худой, как те насекомые, что заводятся в горном дубе и называются «гальбами». Ни одну из этих версий в историографии не считают правдоподобной. Сульпиции Гальбы уже во время Второй Пунической войны стали наиболее выдающейся ветвью рода — как по политическому весу, так и по богатству. Публий Сульпиций Гальба Максим был консулом дважды, в 211 и 200 годах до н. э., и командовал в Первой и Второй Македонских войнах. Его внук Сервий Сульпиций, консул 144 года до н. э., был выдающимся оратором, но прославился, в первую очередь, как фигурант громкого скандала: его обвинили в вероломстве по отношению к лузитанам во время испанского наместничества. Правнук Сервия Сульпиция, носивший то же имя, поддержал Гая Юлия Цезаря во время гражданских войн. Его сын Сульпиций Гальба был видным историком и дедом императора Гальбы. Отец будущего императора, предположительно, носил преномен Гай (впрочем, в историографии есть мнения и в пользу преномена Сервий). Источники сообщают, что он был горбат, но, тем не менее, активно выступал в судах; вершиной его политической карьеры стала должность консула-суффекта в 5 году до н. э. (одним из ординарных консулов в тот год был сам Август). Дети Гая родились в первом браке, с Муммией Ахаикой. Эта матрона по отцу была правнучкой Луция Муммия Ахаика, завоевателя Греции, а по матери — внучкой Квинта Лутация Катула Капитолина и потомком патрициев Сервилиев Цепионов. Император Гальба больше всего гордился своим происхождением от Лутациев, а точнее — от отца Капитолина, консула 102 года до н. э., который, по словам Плутарха, «опережал всех своих современников славою и нравственным достоинством, хотя первенство в силе и мощи добровольно уступал другим». Старшим сыном Гая Сульпиция и Муммии Ахаики был ещё один Гай Сульпиций Гальба, консул 22 года н. э. Он покончил с собой в 36 году, когда Тиберий отказал ему в должности проконсула. Вторым сыном был Сервий Сульпиций, будущий император. Известно, что он находился в каком-то родстве с Ливией, женой Августа. Согласно Плутарху, Гальба был первым среди своих современников по знатности и богатству и «самым богатым из частных лиц, которые когда-либо вступали в дом Цезарей». Ранние годы Сервий Сульпиций родился, согласно Светонию, «в консульство Марка Валерия Мессалы и Луция Лентула, в », что соответствует 24 декабря 3 года до н. э. Впрочем, Иоанн Зонара пишет о 23 декабря, а другие источники сообщают, что Гальба прожил 72 или 73 года; это даёт 6 или 5 год до н. э. как предполагаемую дату рождения. Большинство историков считает, что Сервий Сульпиций появился на свет в 5 году до н. э. Произошло это в усадьбе близ Таррацины в Лации. Ещё будучи ребёнком, Сервий Сульпиций оказался в окружении Августа. Светоний рассказывает, что этот принцепс однажды, «когда Гальба мальчиком приветствовал его среди сверстников, ущипнул его за щёчку и сказал: „И ты, малютка, отведаешь моей власти“». 1 января 14 года н. э. Сервий Сульпиций надел взрослую тогу, что символизировало достижение им совершеннолетия. Мать Гальбы рано умерла или получила развод; во всяком случае, известно, что Гальба-отец женился во второй раз — на , «женщине очень богатой и красивой». Эта матрона усыновила Сервия Сульпиция, который, по данным Светония, с того момента до провозглашения императором носил имя Луций Ливий Оцелла. В источниках нет полного единодушия по вопросу о втором имени Гальбы: на тессерах, датированных его консульским годом, значится имя Луций Сульпиций, а на египетских монетах времён его правления — Луций Ливий Сульпиций. Известно, что во времена своей юности Сервий Сульпиций каждое лето проводил в Тускуле. Он изучал «благородные науки», в том числе право. Ливия, вдова Августа и мать его преемника Тиберия, «отличала Гальбу своей милостью» и, согласно Светонию, завещала ему огромную сумму в пятьдесят миллионов сестерциев (29 год). Но, поскольку в завещании эта сумма была записана только цифрами и не продублирована словами, Тиберий смог исправить её на пятьсот тысяч, причём даже эти деньги выплачены не были. Карьера Политическую карьеру Гальба начал несколько раньше, чем это было принято, — возможно, благодаря благосклонности Тиберия. Источники сообщают, что во время претуры он участвовал в организации Флоралий и, в частности, показал народу слонов-канатоходцев. После этого в течение года (в 31—32 годах) Сервий Сульпиций был наместником Аквитании. В 33 году он получил консулат на шесть месяцев (Плутарх пишет, что этой должностью Гальба был обязан Ливии, но явно ошибается, поскольку императрица умерла за четыре года до этого). Коллегой Сервия был патриций Луций Корнелий Сулла Феликс. В 39 году император Гай Юлий Цезарь, более известный как Калигула, назначил Гальбу легатом Верхней Германии.


Новый наместник сразу принял меры для укрепления дисциплины в провинциальной армии: уже на следующий день после прибытия он приказал солдатам не аплодировать во время происходившего тогда праздника, а держать руки под плащом; просьбы об отпуске были запрещены, армия занялась работами. В дальнейшем Гальба смог расправиться с многочисленными отрядами германцев, появлявшимися из-за Рейна и грабившими провинцию; он осуществил и ряд рейдов на правый берег реки, успешных, но имевших локальный характер. Возможно, именно тогда были основаны римские крепости на месте современных Висбадена и Грос-Герау. Весной или летом 40 года, когда через Верхнюю Германию проезжал Калигула, Сервий Сульпиций провёл для него смотр войск и полевые учения и заслужил высшие похвалы. Императору особенно понравилось, что легат пробежал за его колесницей целых двадцать миль в полном вооружении. Отъезд Цезаря германцы поняли как проявление слабости Рима и поэтому на какое-то время активизировались; это было то самое «восстание германцев», слухи о котором заставили Калигулу в панике готовить флот для бегства из Италии. Но Гальба смог усмирить варваров и, в частности, в 41 году разбил племя хаттов. Его победы обеспечили десятилетие спокойствия на рейнской границе и, по словам Тацита, обеспечили Сервию Сульпицию «громкую воинскую славу». Калигула в 41 году был убит заговорщиками. Гальбе советовали воспользоваться случаем и поднять мятеж, чтобы захватить верховную власть, но он проигнорировал эти советы. Благодарность нового императора Клавдия была столь велика, что Сервий Сульпиций попал в узкий круг ближайших друзей принцепса; из-за его болезни даже был отложен поход в Британию. В 43 году Гальба сопровождал Клавдия на этот остров. Война быстро закончилась полной победой, а сразу после триумфа, в 44 или 45 году, Сервий Сульпиций без жеребьёвки стал проконсулом провинции Африка. Там он оставался два года. За это время он восстановил дисциплину в местных войсках (Светоний приводит новые примеры проявленных Гальбой строгости и справедливости) и подавил беспорядки. В награду он получил по возвращении в Рим триумфальные украшения; кроме того, он был избран сразу в три жреческие коллегии — квиндецемвиров, тициев и августалов, что было очень престижно. Последующие четырнадцать лет Гальба жил вдали от дел. Тем временем Клавдий умер, и верховная власть перешла к Нерону, который относился к Сервию с неприязнью. Учитывая это, Гальба был готов в любой момент бежать: в частности, он не выезжал на прогулки без миллиона сестерциев в соседней повозке. В 60 или 61 году, находясь в Фунди, он внезапно узнал о своём назначении наместником Тарраконской Испании и уехал на Пиренеи. Там Гальба находился восемь лет. Провинцией он управлял по-разному: сначала энергично взялся за дела и с крайней суровостью наказывал преступников, но постепенно «впал в бездеятельность и праздность, так как не хотел давать Нерону никаких поводов». Приход к власти В 68 году в Римской империи разразился масштабный политический кризис. Император Нерон начал террор против высшей аристократии и верхушки армии, истощил казну, настроил против себя существенную часть римского общества своим экстравагантным поведением. В ответ на всё это в марте 68 года наместник Лугдунской Галлии Гай Юлий Виндекс (потомок аквитанских царей) поднял мятеж, объявив своей целью возврат верховной власти «сенату и народу Рима». Ещё до открытого выступления Виндекс предлагал Гальбе союз. Тот проигнорировал его письма, но и в Рим об этом не донёс. Это могло быть связано с тем, что среди жертв нероновского террора оказались и представители рода Сульпициев; кроме того, у Гальбы могли быть старые связи с семьёй Виндекса со времён аквитанского наместничества. Теперь мятежник снова написал Сервию Сульпицию, сообщая, что уже собрал стотысячную армию, и предлагая верховное командование и императорскую власть. Сам Виндекс как аквитанец не мог претендовать на власть над Римом. Гальба же, патриций и родственник Юлиев-Клавдиев, казался ему подходящим кандидатом. Как раз в это время Сервий Сульпиций узнал, что Нерон приказал своим испанским прокураторам убить его; тем не менее он всё ещё не решался выступить против центральной власти. Гальба созвал совещание, на котором зачитал подчинённым письмо Виндекса и попросил их совета. Наиболее откровенно, согласно Плутарху, высказался Тит Виний Руфин, командир единственного провинциального легиона: Какие ещё тут совещания, Гальба! Ведь размышляя, сохранить ли нам верность Нерону, мы уже ему не верны! А если Нерон нам отныне враг, нельзя упускать дружбу Виндекса. Или же, в противном случае, следует немедля выступить против него с обвинением и военной силой за то, что он хочет избавить римлян от тирании Нерона и дать им в правители тебя. Тогда Сервий Сульпиций решился, наконец, на мятеж. В Новом Карфагене 2 апреля 68 года он выступил перед солдатами и народом, выставив перед трибуналом изображения людей, казнённых Нероном. В своей речи Гальба рассказал о тяжёлом положении, в котором оказалась империя из-за негодного правителя, и отказал Нерону в повиновении. Собравшиеся провозгласили его императором, но он отказался от этого титула, чтобы не настраивать против себя римский сенат, и ограничился формальным статусом «легата сената и римского народа». Тем не менее претензии Гальбы на статус принцепса стали в этот день очевидными, и именно 2 апреля Гальба считал первым днём своего правления. Сервий Сульпиций сформировал из местной знати подобие сената, окружил себя стражей, состоявшей из молодых всадников, и начал набирать ещё один легион из жителей своей провинции, VII Парный (все его военные силы на тот момент включали один легион, ещё три когорты пехоты и три алы конницы). Другим наместникам он разослал письма с предложением союза; его поддержали правитель Лузитании Марк Сальвий Отон и квестор Бетики Авл Цецина Алиен. Пропретор Африки Луций Клодий Макр тоже поднял мятеж, оставив таким образом Рим без поставок хлеба, но к Гальбе не примкнул. К этому времени относится чеканка в Тарраконе монет с красноречивыми легендами concordia, fides militum, Gallia, tres Galliae, Gallia Hispania и Hispania. Мятеж Гальбы означал, что локальное выступление одного наместника превращается в масштабную гражданскую войну, и на Нерона сообщение об этом произвело очень сильное впечатление: выслушав новость, «он рухнул и в душевном изнеможении долго лежал, как мёртвый, не говоря ни слова; а когда опомнился, то, разодрав платье, колотя себя по голове, громко вскричал, что всё кончено». Оправившись от этого потрясения, Нерон добился от сената провозглашения Гальбы «врагом отечества» и приказал распродать всё его имущество в пользу государства. Император решил лично возглавить армию в войне с мятежниками, но позже передумал и назначил командующими Рубрия Галла и ещё нескольких военачальников, чьи имена неизвестны. Исследователь А. Егоров отмечает, что на тот момент силы противоборствующих сторон были примерно равны (Нерон не мог полностью положиться на рейнские легионы и не мог отозвать войска с более далёких окраин). В какой-то момент дела пошли плохо для Гальбы. Один из подчинявшихся ему конных отрядов попытался снова перейти на сторону Нерона, и его удалось удержать с большим трудом; группа рабов решила заколоть Сервия Сульпиция на пути в баню, и этот заговор был раскрыт абсолютно случайно. Наконец, пришло известие из Галлии: в конце мая наместник Верхней Германии Луций Вергиний Руф разгромил Виндекса при Весонтионе, после чего наместник Лугдунской Галлии покончил с собой. Победившая армия тут же объявила императором своего командира, а тот заявил, что не претендует на власть и никому другому не позволит её захватить против воли сената и народа Рима. Это заявление было направлено против как Нерона, так и Гальбы. Последний, узнав о случившемся, попытался начать переговоры с Вергинием Руфом; потерпев неудачу, он прекратил подготовку к войне и уехал в город Клуния в отдалённой части провинции. Считая своё дело проигранным, он даже был близок к самоубийству. Тем временем Нерон, потерявший поддержку всех западных провинций, задумал бегство в Египет. В этой ситуации преторианцы, опора власти принцепса над Римом, отказали ему в поддержке. Префект претория Гай Нимфидий Сабин обратился к сенату с предложением провозгласить императором Гальбу (мотивы Сабина до конца не ясны). Сенаторы это предложение приняли; Нерона же они объявили «врагом отечества» и приговорили к смертной казни (8 июня 68 года). Низложенный император бежал на виллу одного из своих друзей, а там на следующий день покончил с собой. Гальба, узнав в Клунии об этих событиях, разрешил, наконец, приближённым именовать его цезарем. Путь в Рим Вслед за Римом власть Гальбы признали и в других частях империи. Серьёзные проблемы возникли было в Верхней Германии: здесь солдаты провинциальной армии ещё раз попытались провозгласить императором своего командующего Луция Вергиния Руфа, но тот отказался и продолжал настаивать на том, что только сенат может предоставлять верховную власть. Один из военачальников рейнской границы, Фабий Валент, в Кастра Бонненсиа самовольно привёл к присяге Гальбе свой легион (I Германский). Узнав об этом и о гибели Нерона, Луций Вергиний признал, наконец, нового цезаря и уговорил сделать это всю свою армию; правда, источники сообщают, что на уговоры наместнику пришлось потратить много сил. Примеру верхнегерманских легионов последовали войска на дунайской границе и на Востоке — четыре легиона наместника Сирии Гая Лициния Муциана и три легиона Тита Флавия Веспасиана, которые в это время действовали против повстанцев в Иудее. Под вопросом была верность Гальбе наместника Нижней Германии Фонтея Капитона, связанного родством с императорским домом, но этот военачальник был убит легатами Корнелием Аквином и Фабием Валентом, действовавшими на свой страх и риск.


По одной версии, легаты расправились с наместником в интересах нового императора, а по другой всё было наоборот: они пытались подбить Капитона поднять мятеж и убили его, потому что потерпели неудачу. В любом случае Аквин и Валент выразили свою преданность Гальбе, и тот задним числом одобрил убийство Капитона. Наместник Африки Луций Клодий Макр, отказывавшийся подчиниться Риму и готовившийся начать войну за верховную власть, был убит прокуратором Требонием Гаруцианом по приказу императора. Наместник Мавретании Цезарейской Лукцей Альбин признал Гальбу и получил от него в управление ещё и Мавретанию Тингитанскую. О наместнике Египта Тиберии Юлии Александре известно, что он признал власть Гальбы до 6 июля 68 года. Таким образом, к осени 68 года Гальба контролировал всю территорию Римской империи, и этот факт был отмечен чеканкой монеты с надписью «Concordia provinciarum». В столицу Сервий Сульпиций двинулся в июле 68 года, вскоре после получения новостей о смерти Нерона. Его сопровождали Марк Сальвий Отон и Тит Виний Руфин. Находясь в пути, император наложил большие штрафы на испанских прокураторов Нерона и на те города Испании, которые не поддержали его мятеж. Кроме того, он наградил снижением налогов галльские общины, примкнувшие в своё время к Гаю Юлию Виндексу; сторонников Вергиния Руфа же он наказал. Сам Руф был смещён и присоединился к окружению императора. По словам Плутарха, «его приняли без какой бы то ни было враждебности, но и без особых почестей; первому был причиною сам Гальба, несколько опасавшийся Вергиния». Сервий Сульпиций двигался по Августовой дороге, причём известно, что некоторые общины на этом пути «медлили к нему примкнуть». В таких случаях император проявлял жестокость: он казнил магистратов вместе с семьями, разрушал стены городов, вводил дополнительные подати (такая судьба постигла, в частности, Лугдун). Есть мнение, что в целом энергичнее всего Гальбу поддерживали территории с наименьшим уровнем романизации. Под Нарбонной императора встретили послы сената, попросившие его поскорее приехать в Рим. Встреча прошла в самой тёплой атмосфере. Тем временем в столице крепла власть Гая Нимфидия Сабина, который держал под контролем сенат благодаря своим преторианцам. Этот сановник рассчитывал стать приёмным сыном Гальбы и в близком будущем (учитывая преклонный возраст императора) унаследовать от него власть; но выяснилось, что Сервий Сульпиций находится под влиянием Тита Виния и начальника двора . Убедившись, что с этими фаворитами ему не справиться, Сабин попытался организовать переворот в Риме. Он пришёл в лагерь преторианцев, намереваясь произнести перед ними речь и побудить их провозгласить его императором, но не получил поддержки и был убит. Гальба приказал казнить без суда его сообщников, включая консула этого года Цингония Варрона; кроме того, был казнён за былую преданность Нерону консуляр Публий Петроний Турпилиан. Когда Гальба находился всего в 25 стадиях от Рима, произошёл ещё один инцидент: императора остановил флотский легион — подразделение, сформированное Нероном из моряков, получивших в связи с этим более высокий статус легионеров. Теперь эти люди боялись, что их опять понизят в гребцы, и хотели получить от Гальбы подтверждение их «солдатского звания». Сервий Сульпиций попытался уйти от прямого ответа. Столкнувшись с открытым недовольством, он приказал сопровождавшим его войскам навести порядок силой. Античные авторы пишут об этом по-разному: Плутарх и Тацит пишут о резне, причём согласно последнему это было «убийство нескольких тысяч безоружных солдат, вызвавшее отвращение и ужас даже у самих убийц»; согласно Светонию, конники Гальбы разогнали это сборище, и после этого был казнён каждый десятый; наконец, Дион Кассий пишет, что императорская конница перебила на месте семь тысяч человек, а часть выживших позже была децимирована. По-видимому, в ходе этих событий Гальба подверг бунтовщиков нескольким наказаниям, обычно не сочетавшимся: флотский легион не только был разогнан силой оружия и подвергнут децимации — все выжившие были после этого брошены в тюрьму, хотя обычно вытянуть счастливый жребий при децимации было достаточно для оправдания. Таким образом Гальба в очередной раз показал свои суровость и стремление восстановить дисциплину. Из-за различных инцидентов, а также из-за величины сопровождавших Гальбу армии и обоза и необходимости подготовиться к торжественному въезду в Рим, новый император прибыл в свою столицу только осенью — в конце сентября или начале октября 68 года. В историографии есть предположение, что это произошло даже в середине октября, то есть спустя четыре с лишним месяца после гибели Нерона. Начало правления Ещё в Испании Гальба начал чеканить монеты с надписью «Divus Augustus Hispania». Исследователи видят в этом свидетельство того, что Сервий Сульпиций хотел править, ориентируясь на опыт Августа, — с опорой на идеологию «восстановленной республики». Аристократия рассчитывала после эксцессов нероновского правления на переход руководящей роли к сенату, а Гальба (как минимум, в первые недели после прибытия в Рим) в любом случае не мог такому переходу помешать. О своеобразной «республиканской реакции» сообщают надписи на монетах — «Libertas P.R.», «Libertas Restituta», «Libertas Renascens» и т. п. Впрочем, к концу правления Сервий Сульпиций всё же показал свои претензии на статус единоличного правителя. Свой пиетет по отношению к Юлиям-Клавдиям Гальба подчеркнул, приказав перезахоронить в Мавзолее Августа останки ряда представителей этой династии, казнённых предыдущими императорами, и восстановить их статуи. Память своей покровительницы Ливии он почтил особо — чеканкой специальной монеты. Осенью—зимой 68 года в Риме ходили слухи, будто Гальба «собирается ограничить сенаторские и всаднические должности двухгодичным сроком и давать их только тем, кто уклоняется и избегает их». Подобные ограничения введены не были, но зато начиная с правления Сервия Сульпиция стало правилом делить каждый магистратский год на 5 отрезков (один четырёхмесячный и четыре двухмесячных), в каждом из которых действовала новая группа должностных лиц-суффектов. Неизбежным следствием этого стало уменьшение значения республиканских магистратур. Особое внимание в это время уделялось судебной проблеме. При Нероне в очередной раз активизировались доносчики, обвинявшие представителей сенатской аристократии в «оскорблении величества»; в начале правления Сервия Сульпиция сенаторы решили, что сами будут разбирать такие дела. Все, кто был сослан при Нероне по политическим обвинениям, были амнистированы и получили право вернуться. У Тацита упоминаются «толпы аристократов, возвращённых Гальбой из ссылки, жалкие, нищие, обременённые детьми», но на первых порах не получавшие дополнительной поддержки от властей. Некоторые из этих людей пытались отомстить доносчикам. Так, Гай Гельвидий Приск привлёк к суду Тита Клодия Эприя Марцелла, из-за которого погиб Публий Клодий Тразея Пет (тесть Приска). Процесс получился очень резонансным и разделил сенат на две «партии»: многие, сочувствуя Гаю Гельвидию, тем не менее предпочли бы, чтобы Эприй Марцелл не был осуждён, поскольку после такого прецедента пришлось бы «осудить толпы людей». В конце концов Приск снял обвинение. Гальба в этой истории занимал неопределённую позицию. В целом в отношении приближённых Нерона он был непоследователен: многие «прислужники» покойного императора (Плутарх называет имена Гелия, Поликлита, Петина, Патробия, Дион Кассий — имя отравительницы Локусты) были казнены, но самого главного, Гая Софония Тигеллина, Гальба пощадил. В особом эдикте он даже «попрекнул жестокостью» народ, требовавший от него покарать этого человека. В то же время Сервий Сульпиций помиловал Марка Антония Прима, осуждённого при Нероне за подделку завещания, вернул его в состав сенатского сословия и назначил командиром VII легиона. Батава Гая Юлия Цивилиса, содержавшегося в цепях по подозрению в подготовке восстания, Гальба приказал освободить. В это время обострилась финансовая проблема. Уже Нерон истощил римскую казну, а Гальба прощал многим общинам недоимки или снижал налоги — в частности, в благодарность за поддержку в гражданской войне. Чтобы изыскать средства, он решил забрать назад всё подаренное Нероном (стоимость подарков оценивалась в два миллиарда двести миллионов сестерциев). Сервий Сульпиций сформировал комиссию из тридцати или пятидесяти всадников, которая занялась изъятием этих денег. В большинстве случаев подарки уже были потрачены; если речь шла не о наличных, а о каком-то имуществе, перешедшем к новым хозяевам, комиссия пыталась получить деньги с покупателя. Эта деятельность не принесла ощутимой пользы для казны и существенно навредила новой власти. Всеобщее недовольство и первые мятежи В течение короткого правления Гальбы его популярность постоянно уменьшалась. Столичный плебс любил Нерона, и эта любовь усилилась после гибели императора. Ещё до появления в Риме Сервия Сульпиция среди горожан начали циркулировать слухи о его жестокости и скупости. Ему ставили в вину санкции против общин Испании и Галлии, отказавшихся его поддержать в начале мятежа; расправу с флотским легионом; казнь Петрония Турпилиана, которого можно было упрекнуть только в преданности Нерону, и легитимацию убийства Фонтея Капитона. Жестокость Гальбы производила на народ и сенат особенно неприятное впечатление из-за того, что каждый его предшественник начинал своё правление с амнистии как проявления «цезарева милосердия» (clementia caesaris). Бережливость, характерная для Сервия Сульпиция с молодости, а теперь связанная с плачевным состоянием имперских финансов, представлялась его недоброжелателям скорее скупостью, постыдной для правителя огромной державы. Античные авторы рассказывают множество историй на эту тему.


Так, когда в Тарраконе Гальбе «поднесли золотой венок в пятнадцать фунтов весом из древнего храма Юпитера, он отдал его в переплавку и взыскал с граждан три унции золота, которых недостало»; увидев однажды роскошный пир, император громко застонал; одного из своих прокураторов, предоставивших отчёт о расходах, он наградил за экономию блюдом овощей; флейтисту Кану («знаменитому музыканту», по словам Плутарха) он подарил пять денариев, сказав при этом: «Это я дарю тебе из собственных денег, а не за счёт казны». Репутацию скряги, нарушающего правила приличия и здравого смысла, Гальба подтвердил своими попытками вернуть в казну нероновы подарки. В то же время Сервий Сульпиций оказался под влиянием нескольких фаворитов, которые использовали свою власть для обогащения. Это были Тит Виний Руфин, вольноотпущенник Икел Марциан и . Первого из них Гальба назначил своим коллегой по консулату 69 года, второй, когда-то принёсший в весть о смерти Нерона, получил всадническое кольцо, а третий, «нестерпимо тупой и спесивый», стал префектом претория. Всех троих источники характеризуют крайне негативно, сообщая об их алчности и жестокости, а также о том, что император «позволял им помыкать собою». В частности, известно, что Тигеллин смог спастись, дав Титу Винию взятку. Военные были недовольны Гальбой из-за расформирования ряда армейских подразделений — в частности, флотского легиона в окрестностях Рима, Макрова легиона в Африке, германской когорты, занимавшейся охраной императоров. Сервий Сульпиций уволил ряд офицеров, и многие из тех, что оставались в строю, боялись, что с ними поступят так же. Легионы Верхней Германии гордились своей победой над Гаем Юлием Виндексом и считали, что достойны за это наград, но Гальба наградил только тех, кто Виндекса поддерживал, а командира победившей армии, Луция Вергиния Руфа, заменил Гордеонием Флакком, немощным подагриком и некомпетентным полководцем, которого солдаты ни во что не ставили. В результате верхнегерманские легионы были крайне ненадёжны. И однажды на играх, когда военные трибуны и центурионы, следуя принятому обычаю, произнесли пожелания счастья императору Гальбе, солдаты сперва подняли страшный шум, а когда те повторили свои пожелания, стали кричать в ответ: «Если он того стоит!» Не лучшим образом были настроены и солдаты в нижнегерманских легионах, о чём Гальбе много раз сообщали прокураторы. К тому же легионеры ждали от нового императора денежных раздач (по крайней мере, таких же, как при Нероне) и обманулись в своих ожиданиях; однажды Сервий Сульпиций заявил, что «привык нанимать солдат, а не покупать их». Особенно острой была эта проблема для преторианцев: в своё время Гай Нимфидий Сабин, чтобы уговорить гвардию провозгласить Гальбу императором, пообещал от его имени 7500 денариев каждому преторианцу и ещё по 1250 денариев каждому солдату, служащему за пределами Рима. Речь шла об огромной сумме, превышавшей вдвое донативы Клавдия и Нерона и совершенно неподъёмной для казны. Напротив, после мятежа Сабина многие его подчинённые оказались под подозрением в измене и боялись за свою безопасность. Гальба полагал, что его положение станет более прочным, когда он назначит наследника. Император был стар и бездетен, и поэтому от него ждали, что он выберет кого-то для усыновления. Его окружение разделилось на две группировки: меньшинство было за Гнея Корнелия Долабеллу, родственника Гальбы, большинство — за Марка Сальвия Отона. Последний считал, что вопрос уже практически решён в его пользу: он первым поддержал мятеж Гальбы, оставался одним из его доверенных лиц, был популярен у солдат и преторианцев. Свою поддержку Отону гарантировал Тит Виний, рассчитывавший выдать за него свою дочь. Существует мнение, что Тит Флавий Веспасиан прочил в приёмные сыновья Гальбы своего родного сына того же имени, впоследствии ставшего императором. Но Сервий Сульпиций долгое время колебался и не мог принять окончательное решение. Отон ему не подходил из-за своей былой близости к Нерону. Тем временем волнения в германских легионах переросли в очередной мятеж. Поводом стала традиционная присяга императору, которую следовало приносить 1 января каждого года. В Нижней Германии в этот день солдаты I и V легионов бросали в изображения Гальбы камни; солдаты XV и XVI легионов ограничились угрозами. В Верхней же Германии IV и XXII легионы, расквартированные в Могунциаке, разбили изображения императора, связали офицеров, которые пытались им помешать, и присягнули на верность не цезарю, а «сенату и народу Рима». В ту же ночь знаменосец IV легиона отправился в Колонию Агриппину и сообщил наместнику Нижней Германии Авлу Вителлию о бунте и о необходимости избрать нового императора. 2 января таковым был провозглашён сам Вителлий, получивший поддержку обеих Германий с их сильными армиями, включавшими в общей сложности семь легионов. В первые же дни на его сторону встали наместники Белгики, Лугдунской Галлии и Реции, началась подготовка к походу в Италию. Узнав об этих событиях, Гальба выбрал, наконец, наследника, причём его решение стало для всех полной неожиданностью. 10 января 69 года он усыновил , молодого человека из очень знатного рода. Дед Пизона, принадлежавший по рождению к роду Пупиев Пизонов, был усыновлён Марком Лицинием Крассом, консулом 30 года до н. э. и внуком триумвира Красса. По матери же избранник Гальбы (теперь он носил имя Сервий Сульпиций Гальба Цезарь) был через Скрибониев Либонов потомком Гнея Помпея Великого. Его родители и старший брат стали при Нероне жертвами репрессий. Пизон отличался, по словам Плутарха, «всеми нравственными достоинствами, но особенно… чистотой и суровостью жизни»; при этом он не обладал каким-либо влиянием в армии и преторианской гвардии, и его усыновление стало жестоким разочарованием для Отона. Последний решил, что, если Гальба отверг его кандидатуру, то его жизнь в опасности, и счёл необходимым нанести удар первым. Таким образом, усыновление Пизона стало для Сервия Сульпиция фатальной ошибкой. К тому же преторианцы даже в связи со столь важным для империи событием не получили никаких подарков, хотя очень рассчитывали на них. Гибель 15 января 69 года Гальба должен был принести жертвы богам на Палатине. При этом присутствовали приближённые императора, включая Отона. В самом начале процедуры к последнему подошёл его вольноотпущенник, чтобы сказать, что строители ждут Марка Сальвия у него дома; это был условный знак, сообщавший, что солдаты готовы к выступлению. Под благовидным предлогом Отон покинул цезаря и направился в преторианский лагерь, где тут же был провозглашён императором. На Палатин, где Гальба продолжал приносить жертвы, начали приходить вести о том, что преторианцы увели к себе какого-то сенатора, потом — что они похитили Отона. Когда стало ясно, что происходит, Сервий Сульпиций разослал своих людей к разным воинским соединениям, чтобы понять, на кого он может рассчитывать. Выяснилось, что поддержать его готова только одна когорта: легион морской пехоты открыто примкнул к мятежникам, а иллирийские легионеры, стоявшие в Випсаниевом портике, прогнали императорского посланца, угрожая ему оружием. В этой ситуации Гальба не мог решиться на что-то определённое. Одни советовали ему закрыться во дворце и выждать, другие — идти в лагерь преторианцев, чтобы снова перетянуть их на свою сторону. Тут распространился слух, что Отон убит, и Сервия Сульпиция окружила восторженная толпа, в которой каждый хотел поприветствовать императора и выразить ему свою преданность. Телохранитель по имени Юлий Аттик даже показал окровавленный меч, которым, по его словам, был убит Отон. Гальба, увидев это, ограничился вопросом: «А кто тебе приказал это сделать, друг?». Чтобы разобраться в происходящем и показаться народу, Сервий Сульпиций сел в носилки и отправился на форум. Здесь он узнал, что в действительности Отон жив, что его поддерживают не только преторианцы, но ещё и флотский легион, и что мятежники уже на улицах города. Теперь Гальба снова не мог ни на что решиться, тогда как ему советовали либо занять ростры, либо закрепиться на Капитолии, либо вернуться на Палатин. Все портики и возвышенности вокруг форума заняли горожане, выступавшие в роли зрителей. Императорские носилки, зажатые в мечущейся во все стороны толпе, бросало из стороны в сторону до тех пор, пока не послышался топот всадников Отона. Тогда люди начали разбегаться, а Гальба вывалился из носилок. Знаменосец охранявшего Сервия Сульпиция отряда по имени Атилий Вергилион сорвал изображение императора с древка; это означало, что последняя когорта переходит на сторону мятежников. Форум быстро опустел — остались только всадники и пехота Отона, наступавшие через Павлову базилику. Упавшего на землю Гальбу попытался защитить от них один-единственный человек, центурион Семпроний Денс. «Сначала, поднявши трость, которой центурионы наказывают провинившихся солдат, он громким голосом убеждал нападающих пощадить императора, а когда те сошлись с ним вплотную, вытащил меч и долго отбивался, пока не упал, раненный под колено». Источники содержат противоречивую информацию о том, как Гальба встретил смерть. Согласно Плутарху, он сказал, подставив горло убийцам: «Разите, если так лучше для римского народа». Светоний и Тацит подтверждают это со ссылкой на «большинство». При этом «некоторые сообщают», по словам Светония, что император крикнул: «Что вы делаете, соратники? Я ваш и вы мои!» Тацит приводит ещё одну версию — «он молил объяснить, в чём его вина, и даровать ему несколько дней жизни, чтобы раздать солдатам деньги». Впрочем, по мнению Тацита, наличие разных версий имеет только одну причину: одни рассказчики ненавидели Гальбу, другие им восхищались. В любом случае Сервия Сульпиция убили на месте. Большинство источников Плутарха и Тацита сообщает, что смертельный удар в горло был нанесён солдатом XV легиона Камурием; некоторые называют имена Теренция, Лекания и Фабия Фубулона. Другие солдаты изрезали ноги и руки уже мёртвого императора (его туловище было неуязвимо благодаря панцирю).


Убийца отрубил голову Гальбы и унёс с собой, завернув в плащ, так как из-за лысины её не за что было ухватить. Но поскольку другие солдаты кричали, «чтобы он не скрывал и не прятал своего подвига», убийца императора насадил голову на копьё и так понёс её по улицам, чтобы показать Отону. По другой версии, тело Гальбы, всё ещё с головой, лежало какое-то время на месте убийства, пока случайно проходивший мимо солдат не отрубил её и не отнёс к новому императору, поддев пальцем за нижнюю челюсть. Отон, увидев этот трофей, воскликнул: «Это ещё ничего, друзья, а вот покажите-ка мне голову Пизона!» Этот приказ был быстро выполнен. Голова же Сервия Сульпиция попала в руки обозников, которые, «потешаясь, носили её на пике по лагерю с криками: „Красавчик Гальба, наслаждайся молодостью!“». Потом вольноотпущенник Патробия (одного из наперсников Нерона, казнённого по приказу Гальбы) купил голову за сто золотых и бросил на месте гибели своего патрона, истыканную гвоздями. Тело императора забрал Гай Гельвидий Приск и похоронил ночью в садах Гальбы на Аврелиевой дороге; на следующий день там была погребена и голова. Внешность Гальба был мужчиной среднего роста, голубоглазым и с крючковатым носом. На момент прихода к власти его руки и ноги были настолько искалечены подагрой, что он не мог подолгу носить обувь и даже держать в руках свиток. Светоний сообщает о «мясистом наросте» на правом боку, который с трудом сдерживала повязка. У Плутарха упоминаются морщины и плешь Сервия Сульпиция, ставшие в 68 году мишенью для злых шуток Митридата Понтийского. На монетах Гальба изображён как пожилой бритый мужчина со впалыми щеками. Его чаще изображали не в лавровом венке, как это было принято, а в венке из дубовых листьев. Личная жизнь Сервий Сульпиций был женат на патрицианке Эмилии Лепиде. Её происхождение точно не известно; предположительно она была дочерью Мания Эмилия Лепида, консула 11 года. В этом случае по отцу она была правнучкой триумвира Марка Эмилия Лепида и правнучатой племянницей Марка Юния Брута, а по матери — праправнучкой Луция Корнелия Суллы и Гнея Помпея Великого. В этом браке у Гальбы было двое детей, которые рано умерли. Из формулировки Светония (duos filios) неясно, были ли это двое сыновей или сын и дочь. Эмилия Лепида умерла, когда Гальба ещё был частным лицом. Второй раз Сервий Сульпиций уже не женился. Известно, что его супругой хотела стать Агриппина Младшая, сестра Калигулы и мать Нерона, рано потерявшая своего первого мужа — Гнея Домиция Агенобарба. Она открыто демонстрировала свои намерения, хотя Эмилия Лепида тогда ещё была жива. Из-за этого мать Эмилии однажды даже прилюдно ударила Агриппину. В историографии эти события относят к периоду между 40 и 44 годами. По данным Светония, Сервий Сульпиций предпочитал мужчин женщинам: «похоть он испытывал больше к мужчинам, причём к взрослым и крепким». Даже когда Икел принёс ему в Клунию весть о смерти Нерона, Гальба, по слухам, «не только нежно расцеловал его при всех, но и тотчас попросил его приготовиться к объятиям, а потом увёл». Память о Гальбе в античную эпоху Имя Сервия Сульпиция не было предано формальному проклятию (damnatio), а его постановления продолжали выполняться и после его смерти. Марк Сальвий Отон стал императором ненадолго: его армия была разгромлена при Бедриаке полководцами Авла Вителлия уже спустя три месяца. Отон после этого покончил с собой. Римляне, узнав о случившемся, сложили из венков подобие могильного холма на месте гибели Гальбы, а изображения покойного императора, украшенные цветами, толпа носила вокруг всех городских храмов. Вителлий, заняв Рим, расправился с убийцами Сервия Сульпиция. Он нашёл в архиве больше ста двадцати прошений о наградах от людей, претендовавших на своеобразную заслугу — участие в убийстве императора, — и всех этих людей казнил. Сам Вителлий был убит спустя ещё восемь месяцев, после поражения от Тита Флавия Веспасиана, в правление которого гражданская война закончилась. Из-за всех этих событий 69 год получил в источниках название «Год четырёх императоров». 1 января 70 года сын Веспасиана Домициан, занимавший тогда должность городского претора, предложил сенаторам «восстановить почести, окружавшие ранее имя Гальбы». Соответствующее решение было принято. Позже сенат решил воздвигнуть статую Сервия Сульпиция на форуме, рядом с местом его гибели, но Веспасиан этому воспрепятствовал: он верил слухам о том, что летом 68 года Гальба направил к нему из Испании убийц. Вскоре после гибели Сервия Сульпиция его биографию написал Плутарх. Этот писатель называет Гальбу «подлинным императором в исконном смысле этого слова», но констатирует, что этот принцепс «хотел начальствовать над зверями, чуть приручёнными Тигеллином и Нимфидием, так же, как начальствовали над римлянами в старину Сципион, Фабриций, Камилл». К тому же Гальба подобно Нерону отдал себя во власть алчным фаворитам, из-за чего у римлян не было причин сожалеть о его правлении. Сервий Сульпиций стал одним из главных героев «Истории» Тацита. Часть этого произведения построена на противопоставлении Гальбы, «древнего римлянина», порицающего даже предполагаемого убийцу своего врага, Отону, который открыто радуется смерти своего конкурента в борьбе за власть. Тацит так же, как Плутарх, видит в Сервии Сульпиции воплощение старинных добродетелей, которые оказываются неуместными в эпоху империи и ведут их носителя к гибели. Речь, произнесённая Гальбой при усыновлении Пизона, — это речь глубоко порядочного человека, но в контексте 69 года она оказывается лишённой какого-либо смысла. Тацит характеризует императора как «немощного старика», «немощного и легковерного правителя», который в критические моменты демонстрировал «постыдную нерешительность». Главным результатом его мятежа стало то, что «разглашённой оказалась тайна, окутывавшая приход нового принцепса к власти, и стало ясно, что им можно сделаться не только в Риме». В целом Тацит, по словам антиковеда Евгения Шерстнёва, «скорее одобряет» Гальбу и «скорее не одобряет» Отона. У Светония же оценки диаметрально противоположны: он «скорее не одобряет» Гальбу и «скорее одобряет» Отона. Это может объясняться тем, что Тацит оценивал события как представитель сенаторского сословия, на которое опирался Сервий Сульпиций, а Светоний тяготел к всадничеству. Негативные характеристики дали Гальбе поздние римские историки. По мнению Евтропия, в Сервии Сульпиции после его прихода к власти «обнаружилась склонность к жестокости». Секст Аврелий Виктор пишет, что, когда Гальба вступил в Рим в 68 году, «казалось, (что) он пришёл для поддержания роскоши и даже жестокости, чтобы все хватать, тащить, мучить людей и самым безобразным способом всё опустошать и осквернять». По словам Орозия, Гальба «жадностью, суровостью и медлительностью вызвал всеобщее неудовольствие». Оценки в историографии Учёные отмечают, что Гальба стал первым императором, пришедшим к власти в результате солдатского мятежа. Это стало началом дестабилизации обстановки в империи: Рим превратился в приз для провинциальных наместников, и новая волна мятежей началась ещё при жизни Сервия Сульпиция. В историографии есть разные мнения о причинах гражданской войны 68—69 годов и, в частности, выступления Гальбы. Выделяются два основных направления: одни исследователи говорят о борьбе провинций с Римом как главной составляющей этой войны, другие — о соперничестве провинциальных армий. В советской историографии, в соответствии с господствовавшей идеологией, было распространено мнение о социально-экономическом кризисе как движителе событий (население отдельных районов империи восстало против правительства и было поддержано армией). Советский антиковед Сергей Ковалёв видит в мятежах 68—69 годов свидетельство, с одной стороны, непрочности социальной базы Юлиев-Клавдиев, а с другой — подъёма провинций, оправившихся после гражданских войн I века до н. э. Восстания наместников, начиная с Гальбы, стали первым проявлением сепаратистских тенденций, которые в конце концов погубили империю. По мнению Михаила Ростовцева, эти мятежи были «здоровой реакцией на перерождение принципата в нероновскую тиранию». Немецкая исследовательница Бригитта Риттер считает, что мятежи 68—69 годов — это «эксперименты и импровизации», связанные с отсутствием у римского общества понимания того, на чём именно зиждется императорская власть. До этого она переходила из рук в руки внутри одной семьи. Теперь же римляне опытным путём выясняли, кто может «создавать принцепсов»: «сенат и народ Рима», преторианцы или провинциальные армии. Гальба стал жертвой одной из таких попыток. Для Алексея Егорова выступление Гальбы против Нерона стало выступлением против формирующегося имперского режима «полисно-сенатских сил». Выбирая между усыновлением Отона и Пизона, Сервий Сульпиций, по мнению Егорова, выбирал между «блоком с сенатом и аристократическими силами в нём» и опорой на «императорский аппарат», преторианцев и былых приверженцев Нерона; гибель Гальбы означала, что полис проиграл схватку с Империей. Правление Сервия Сульпиция было своеобразным переходным этапом между Юлиями-Клавдиями, укоренёнными в силу своего происхождения в полисных традициях, и Флавиями, которые не были связаны ни с римским полисом, ни с нобилитетом. Принято считать, что Гальба оказался не слишком способным правителем. Его политика экономии была оправдана после расточительств Нерона, «но проводилась в жизнь с отталкивающей бестактностью»; он не захотел понять новые тенденции во взаимоотношениях императора и армии; он не умел подбирать советников, а в случае с преемником совершил непростительную ошибку. Но всё же это была первая попытка передачи власти не одному из ближайших родственников, как делали Юлии-Клавдии, а наиболее способному представителю императорского окружения. Спустя несколько десятилетий, при Антонинах, это стало одним из постоянных принципов государственной политики.